Голос Картера оставался прежним, мягким, но для Молоса и Мари-Анн он прозвучал словно дуновение ветра, пронесшееся сквозь пряди волос и не оставившее после себя ничего.
— Фейерверки в городе Байсун, качели на морском утесе острова Ириэ и фонтан под музыку... Мне очень жаль, но в этом измученном теле я уже не смогу сдержать эти обещания.
Мари-Анн сжала рукоять меча так сильно, что ладонь пронзила боль. Она не смела моргнуть, боясь, что слезы застят этот хрупкий образ.
Галька под инвалидным креслом внезапно засветилась тусклым фиолетовым светом, и тончайшие нити энергии, словно ядовитые змеи, сплелись в грозную сеть.
Картер, казалось, ничего не заметил. Он лишь дрожащей рукой оперся о сиденье, и из его сжатого кулака просочились лучи света.
— Как только я смогу дойти до самого моря, я подарю вам звезды.
Он зашатался, делая шаг вперед, и световые искры, срывавшиеся с его пальцев, мерцали и гасли на морском ветру.
— Энн, с днем рож...
Его слова оборвал раздирающий уши скрежет, подобный звуку рвущейся ткани. Воздух за спиной Картера внезапно схлопнулся, и из трещины показался покрытый чешуей звериный коготь, пронзивший его грудь насквозь.
— ...ждения.
Лицо Молоса, стоявшего ближе всех, оросило чем-то теплым. Его зрачки сузились, и мир вокруг окрасился в багровые тона.
Совсем рядом, в упор, он наблюдал за дрожащими губами Картера и отчетливо видел в глазах мужчины изумление и смятение.
— Брат Картер!
Крик Мари-Анн и клинок Сеймура одновременно метнулись к морю, но смогли схватить лишь обрывок одежды.
Прилив поглотил инвалидное кресло.
Последний взгляд Картера остановился на светящейся звезде в ладони Мари-Анн, и его губы беззвучно зашевелились.
— Про... прости.
—
В полумраке лаборатории из ниоткуда возникла пульсация Бездны. Из возникшей воронки выпали две фигуры.
Джейкоб оказался под Картером и пробормотал:
— Перемещать людей через пространство все-таки трудно контролировать.
— С возвращением, Джейкоб.
Юноша с фиолетовыми волосами медленно приближался к ним. Его взгляд задержался на груди болезненного мужчины, где не было ни единой раны, и на губах появилась усмешка.
— Брат Картер, каково это — воскреснуть из мертвых?
— ...Не самое приятное чувство.
Картер прижал руку к ноющим вискам и тихо произнес:
— Я напугал их. Следовало сначала дождаться, пока я передам подарки, и лишь потом действовать.
— П-прости!
Глаза Джейкоба покраснели, он был на грани слез.
— Ты вот-вот должен был выйти из зоны действия телепортации, а я испугался, что офицер Сеймур и господин Молос опередят меня и защитят тебя...
— Кхе-кхе, ничего страшного. Я не виню тебя, Джейкоб.
Картер слегка улыбнулся, большим пальцем смахнув слезы с щеки юноши.
— Это я в пылу событий забыл обо всем. Прости.
— Брат Картер, действие препарата ограничено. Пока он полностью не метаболизировался, мы должны объединить тебя с Бездной.
Этот препарат был разновидностью энергии Бездны, очищенной от агрессивности, но сохранившей способность укреплять тело.
Рене разработал его специально для Картера, который не мог двигаться самостоятельно, чтобы тот смог накопить силы для противостояния скверне Бездны.
Побочный эффект заключался в том, что препарат пожирал жизненную силу пользователя, по сути, являясь своего рода возвращением к жизни перед смертью.
— М-м... полагаюсь на тебя, Рене.
Сто двадцать первая сцена: Тень смерти.
Джейкоб возился с реактивами в отсеке, а Рене, закончив объяснять Камилле суть предстоящего важного эксперимента, который нельзя прерывать, подошел к лабораторному столу.
— Начало болеть?
— Ху, ху... — Картер тяжело дышал, пытаясь изобразить улыбку. — В-все хорошо. Ничего необычного, я могу терпеть...
Рене поджал губы и взял марлю, чтобы вытереть холодный пот со лба мужчины.
— Это лишь слабая эрозия от прохода через тоннель Бездны. Изначально я хотел, чтобы ты привык к этому... кажется, лучше начать немедленно.
Джейкоб вышел из отсека, протягивая Рене шприц, наполненный черно-фиолетовой жидкостью.
Глядя на мужчину, который стиснул зубы от боли, он снова не смог сдержать слез, и все перед глазами расплылось.
— Если не можешь вытерпеть — выходи.
Голос юноши с фиолетовыми волосами звучал холодно.
— Дозировка и этапы в этот раз полностью повторяют твой успешный опыт. Не допусти загрязнения своими слезами, смешанными с силой Бездны.
— П-прости...
Джейкоб поднял руку и принялся яростно тереть глаза, пока не стер их докрасна, после чего медленно опустил руки.
Наблюдая за спиной Рене, настраивающего аппаратуру, он, не решаясь подойти ближе к Картеру, постарался как можно тише успокоить его.
— Не бойся, брат Картер. Рене очень силен... ты обязательно поправишься, как и я.
Джейкоб сжал край рукава, не зная, кого он пытается успокоить — мужчину, которому суждено стать подопытным, или самого себя.
— Какими бы способами мы ни пробовали блокировать боль, Бездна слишком властна, все это бесполезно. Поэтому... поэтому будет немного больно... очень больно...
— Все в порядке, Джейкоб...
Картер, лежа на спине и глядя в потолок, даже когда его зрачки подернулись пеленой от невыносимой боли, продолжал через силу утешать брата.
— С тех пор как я заболел, моя кожа, кости, нервы каждую секунду издают мучительный плач. Я уже привык жить с этой болью, так что ничего страшного.
Он повернул бледный взгляд к своему родному плаксе и медленно проговорил:
— К тому же... долгие мучения хуже быстрых. Я тоже с нетерпением жду того дня, когда смогу быть здоровым, как Джейкоб...
Не успел он договорить, как Рене, закончив проверку оборудования и дозировки, оказался перед ним.
Белый халат заслонил весь обзор, а привычно насмешливый тон юноши с фиолетовыми волосами выровнялся, став безэмоциональным.
— Меньше говори, береги силы.
Картер закусил нижнюю губу под маской, пряча недосказанное.
Если бы он сказал еще хоть слово, его руки начали бы дрожать слишком сильно, чтобы Рене смог провести процедуру.
— А... хорошо.
Картер, привыкший во всем слушаться приказов, будучи ассистентом Алана, должен был, как и ожидал Рене, закрыть рот и больше не произнести ни звука.
Острая игла пронзила кожу, ледяная жидкость влилась в сосуды.
Ожидая приближающейся боли, пока сознание еще держалось, Картер изо всех сил поднял ладонь, каждое движение которой давалось с огромным трудом, и слегка похлопал по дрожащим пальцам Рене, лежащим на краю стола.
— Не нервничай, Рене...
Юноша с фиолетовыми волосами, опустив голову, проглотил привкус металла во рту. Его дыхание участилось, он не смел встретиться взглядами с глазами, которые начинали окрашиваться в чуждые цвета.
Джейкоб крепко зажал рот ладонью, боясь, что из горла вырвется слабый всхлип.
Он знал по собственному опыту, какие муки претерпевал сейчас Картер.
— В тот момент, когда Бездна вторгается в тело, она мечется внутри, как потерявший рассудок зверь.
Словно каждую вену пронзают тысячи игл, мышцы разрывает на части неведомая сила, а по черепу бьют тяжелым молотом снова и снова...
Даже когда тело Картера начала поглощать черно-фиолетовая скверна, в его глубине все еще теплилась нежность.
Он звал Рене — то ли в полубреду от невыносимых страданий, то ли в холодном рассудке.
Когда Рене склонился над ним, последнее теплое дыхание Картера коснулось его лица.
— Помни... что бы ни случилось, ты спасаешь меня.
—
Морские волны мягко омывали лоняли голени, ресницы Мари-Анн непрерывно дрожали.
Глядя на инвалидное кресло, покрытое пятнами крови, она снова и снова звала его имя, отказываясь верить в происходящее.
— Брат Картер... Картер, Картер... брат...
Даже волны постепенно стихли. От этой гробовой тишины слезы девушки потекли, словно порвавшиеся нити воздушного змея.
— Картер!
Сеймур, ставшая свидетельницей всего, нахмурилась и стиснула зубы.
Сила Бездны.
Она не понимала, почему Бездна решила нанести удар обычному человеку, Картеру, но сейчас было не время размышлять.
Окинув взглядом присутствующих, кроме нее самой, она вцепилась в кулон с коротким мечом, осознавая всю серьезность ситуации.
Как Охотник на демонов, она была привычна к жизни и смерти лицом к лицу.
Но условие было одно — опыт.
Даже наставник Камилла, казавшаяся несерьезной, прежде чем взять ее на охоту, месяцами работала над ее психологической устойчивостью и боевыми навыками.
Не говоря уже о Мари-Анн, которая видела мир в розовых очках, и об избалованном Молосе!
Она не могла представить, какие терзания они сейчас переживают.
Рядом на поверхности воды разошлись круги, со щеки юноши скатилась свежая капля крови.
Его кадык дернулся, зрачки были пустыми, он даже не заметил, что Сеймур стоит прямо перед ним.
Крики девушки утонули в морском ветре, лицо женщины было размыто вязкой кровью.
Даже когда Сеймур изо всех сил трясла его за плечи, даже когда ногти глубоко впивались в кожу, он молчал, словно статуя, из которой вырвали душу, оставив лишь пустую оболочку, удерживающую осколки света.
Тревога в глазах женщины росла.
Прошлый опыт подсказывал ей: те, кто может кричать, выражая свою боль и горе, как Мари-Анн, зачастую способны выбраться из бездны отчаяния.
Но те, кто ведет себя так, как этот юноша...
Перед глазами Сеймур встали сослуживцы в специальных госпиталях — кто-то застыл в оцепенении, кто-то сошел с ума, а кто-то горел яростью. Раньше, как и она, они вступали в Охотники на демонов с чистейшим чувством справедливости.
Но перед лицом жизни и смерти их юные сердца изранило в кровь, и им приходилось прятаться за безумием в темных углах, зализывая раны и исцеляясь в одиночестве.
Неужели господина Молоса ждет то же самое?
Внезапно юноша перед ней шевельнулся.
Глаза Сеймур вспыхнули надеждой, она открыла рот, чтобы окликнуть его, но он прошел мимо, не слыша ее.
Она в изумлении обернулась и увидела, как юноша опустился на колени и поднял полурастаявшую конфету, которую вынесло на песок.
— Господин Молос...
Сеймур осеклась, наблюдая за тем, как юноша осторожно разворачивает обертку, испачканную в песке, и отправляет деформированную конфету в рот.
В сумерках его профиль казался высеченным из камня, лишь в глубине глаз клубился туман, подобно трещинам под коркой льда на озере.
— Возвращаемся во Дворец Мермония.
Его голос звучал тихо, словно рябь на воде.
— Созвать всех свободных Охотников на демонов... выяснить, кто помог ему сбежать из больницы.
Шаги Молоса были тверды, и по возвращении во Дворец Мермония он даже не забыл вежливо кивнуть Следователю по реституции в коридоре.
Но как только он зашел в кабинет и оказался в темноте, где никто не мог его видеть, нечто более острое, чем Бездна, начало безмолвно грызть его сердце.
Кончики пальцев глубоко впились в ладони, а кровь каплями падала на пол, расцветая мелкими цветами.
Ни слез, ни стона, лишь лопатки дрожали в тишине, словно крылья бабочки.
Сто двадцать вторая сцена: Даровать трагедии достоинство.
Юноша сидел в темном углу дивана, пятна крови на его пальцах уже превратились в бурые корки.
Следователи по реституции ходили мимо, но никто не решался постучать в закрытую дверь.
Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем лунный свет просочился сквозь щель в занавесках, бросив на пол тонкую серебряную нить.
За дверью послышались легкие шаги, ничуть не похожие на размеренный ритм Следователей.
— Считаю до трех...
Голос Фурны прозвучал сквозь дверную щель, сладкий, словно аромат сливочного мусса.
— ...один, два...
Молос резко поднял голову и хриплым голосом выдавил:
— Войдите.
Дверь бесшумно открылась, и божество с длинными сине-белыми волосами грациозно впорхнуло внутрь, приподнимая подол платья. От нее исходил легкий аромат духов, будто она только что покинула светский прием.
— Ш-ших!
Занавески вмиг упали, и лунный свет, подобно приливу, хлынул в комнату, осветив бледное лицо Молоса.
Он сощурился и отвел взгляд.
— Почему ты...
— Сеймур уже все рассказала.
Фурна присела перед ним на корточки и, ворчливо буркнув, добавила:
— Из-за одного твоего слова во всем Дворце Мермония сейчас царит полная неразбериха.
— По всему Кур-де-Фонтейну мелькают Охотники на демонов — это немало напугало жителей. Они решили, что какой-то особо опасный преступник сбежал из Крепости Меропид.
Она преувеличенно тяжело вздохнула:
— А ведь я отказалась от трехслойного сливочного торта, чтобы успеть вернуться! Трехслойного! Ты понимаешь, что это значит?
— Я знал, что ты придешь...
Молос невольно отвел глаза, но холодные пальцы подхватили его за подбородок, заставляя смотреть прямо.
— М-м? Что это значит?
В голосе Фурны пропала насмешливость, в глазах отразилась печаль.
— Впрочем, ты прав. Настоящее божество не может позволить слезам своих подданных пролиться в пустоту.
— Я хотел найти тебя...
Прошептал он, и его ресницы дрогнули.
— Я пытался решить все сам, но у меня не вышло, и мне нужна помощь.
Такая неожиданная искренность заставила Фурну вздрогнуть. Она внезапно отпустила его, и уголки ее губ невольно дрогнули в улыбке.
В обычном обществе принято делиться переживаниями и искать утешения, но большинству людей трудно признаться в своем бессилии и попросить помощи.
Но Молос был иным. В таких мелочах, которые другие часто упускали, он проявлял черты, нетипичные для человека, и это приводило Фурну, которая совсем забыла, что он не человек, в невольное умиление.
— Но ты постоянно откладывал это.
— Да.
Молос кивнул.
— Потому что не знал, с чего начать...
— Не спеши, подумай еще!
Фурна наклонила голову, рассматривая юношу, и вдруг достала из-за спины пригласительный билет, слегка помахав им.
— Помнишь ту смелую труппу? Которая подавала заявку на выступление в Оперном театре Эпиклез?
Увидев, как Молос растерянно кивнул, она едва заметно улыбнулась.
— Через три дня у них повторный показ. Само собой, я тоже буду на месте, все-таки к этому сценарию приложила руку и я.
— Как Архонт Гидро, я лично дарую Верховному судье Кур-де-Фонтейна трехдневный отпуск.
Она положила билет рядом с Молосом, достала платок, смочила его и осторожно стерла запекшуюся кровь с лица юноши.
— Это приглашение от божества, так что решись уже наконец!
—
Оперный театр Эпиклез.
Бархатный занавес поднялся под звуки арфы, сцена окрасилась в глубокий синий цвет, словно морская пучина.
Танцоры в масках вращались в ритме приливов, шелковые ленты в их руках меняли формы в свете прожекторов, напоминая то вздымающиеся волны, то течение звездных рек.
Молос смотрел на взлетающие края одежды ведущего танцора, и в какой-то момент элегантная мелодия заменила в его ушах грохот реальности.
— Смотри на того фонарщика, — Фурна, сидевшая рядом, ткнула его пальцем в плечо.
На краю сцены тихо появилась сгорбленная фигура с проржавевшим медным фонарем, ковыляя, она бросала светящиеся камешки в морскую волну.
С каждым броском одежда танцоров начинала переливаться, будто зажигались искры звезд.
— Он сеет навигационные маяки для сбившихся с пути кораблей, — она подперла щеку рукой, голос звучал тихо, словно детская колыбельная. — Даже если сам никогда не достигнет другого берега.
Когда последний камень упал в море, фонарщик растворился в тумане, и сцена внезапно засияла — бесчисленные огоньки поднялись со дна, сплетаясь в извилистую звездную дорогу.
— Смерть — это не угасание, это переход в иное сияние.
Фурна внезапно сунула ему в руку леденец, резкий привкус лимонной кислоты заставил глаза прослезиться.
— Даже из страдания можно извлечь сладость, верно?
Под звуки аплодисментов, похожих на прибой, занавес опустился. Молос встал, сжимая в кулаке обертку, но его удержали за рукав.
Встретившись с недоуменным взглядом юноши, Фурна моргнула и загадочно прошептала:
— Погоди еще, это не конец...
—
Прошло немало времени, зрители давно разошлись, но занавес, уже упавший к сцене, вдруг снова взмыл вверх, и знакомые актеры опять появились на сцене.
У Молоса сузились зрачки — чистая больничная палата, уютный приют, пляж на закате...
Он в шоке обернулся, желая спросить режиссера, которая все это задумала.
— Т-с-с.
Увы, странная госпожа режиссер не любила, когда кто-то, кроме нее, издавал в театре лишний шум.
Она прижала палец к дрожащим губам юноши.
— Это отчет об исследовании, поданный Охотниками на демонов два дня назад, я превратила его в пьесу.
Актеры, свет и реквизит начали двигаться под тревожное тиканье часов. Картер на больничной койке съежился в клубок.
Провода, капельницы, тяжелые одеяла... предметы, призванные спасти его, с каждым движением мужчины меняли свое значение.
Сложные переплетения линий крепко сковывали его руки и ноги, одеяла падала сверху одно за другим, наваливаясь тяжелыми горами на изможденного мужчину.
На его губах застыла улыбка, но слезы в уголках глаз ясно выражали его боль и нежелание сдаваться.
Смех внезапно разорвал тишину.
С двух сторон сцены хлынул свет: девичье веселье, споры юношей, десерт в руках подростка, молоко, плещущееся в чашке...
Мужчина на койке вытянул шею — трубки в его горле при движении кровоточили.
Он увидел, он увидел!
Мужчина, держащий девушку за руки, мужчина, пытающийся примирить друзей, мужчина, раскусывающий конфету, мужчина, отпивающий молока...
Свет прожекторов внезапно погас, и картонные фигуры мужчин рядом с теми людьми с грохотом упали!
В непроглядной тьме мужчина отчаянно боролся, но его постоянно защищали под белоснежными крыльями голубей, лишая даже самых последних надежд.
Под мучительный вопль мужчины из потолка просунулась звериная лапа с чешуей и прошептала ему на ухо:
— Потрать последний день свободы, чтобы обменять его на достойное прощание, что скажешь?
— У тебя наверняка еще много слов не сказано и много сожалений, которые хочется довершить самому, так ведь?
— Лежа на кровати, где даже перевернуться на другой бок ты не можешь без посторонней помощи... ты правда доволен такой жизнью?
Уголки потрескавшихся губ мужчины вдруг дернулись, и движение, которым он сорвал капельницу, напоминало бабочку, разрывающую кокон.
Мужчина, который, по мнению врачей, больше никогда не смог бы двигаться самостоятельно, медленно поднялся с койки. Его дрожащие руки выдавали беспокойство.
Белоснежные крылья были разорваны в клочья, и среди рассыпавшихся перьев он, наконец, снова увидел то прошлое, которое когда-то так сильно любил, медленно, но решительно делая шаг навстречу судьбе.