Китовый масляный фонарь на смотровой башне ярко выделялся в ночи, Чэнь Цзю затушил масляную лампу в доме.
«Сначала кончим тех двоих на дозорной вышке». Он коснулся остриём ножа пола, вполголоса объясняясь с Немым юношей. «Дорогу знаешь?»
Немой юноша кивнул, шагнул вперёд и, опередив его, потянул на себя деревянную дверь. Словно ящерица, он скользнул вдоль стены, его единственный глаз оставался острым даже в тени.
Чэнь Цзю не осмелился издать ни звука, ему оставалось только следовать за ним.
Спина тёрлась о шершавую стену Общежития надсмотрщиков. Ноги Чэнь Цзю были обмотаны тканью, которую он оторвал от кровати Хуана, но даже так каждый шаг заставлял их слегка сочиться кровью.
Он не знал, правильно ли ведёт его Немой, но выбора сейчас не было.
После множества поворотов они оба залегли в зарослях сахарного тростника. Единственный глаз Немого в темноте отливал холодным блеском, палец указывал на западную сторону. Там возвышалась сторожевая вышка, собранная из четырёх Испанских красных сосновых столбов, на вершине висел чугунный набатный колокол, а Длинные копья двух стражников ярко блестели в лунном свете.
Чэнь Цзю наконец перевёл дух.
Немой знал тростниковую плантацию лучше, чем он мог себе представить, и провёл его, минуя множество неприятностей.
Он кивнул, и они вдвоём поползли, прижимаясь к кучам отходов сахарного тростника, вымазываясь в вонючей перебродившей массе. Раны от плёток, полученные десять дней назад, постоянно тёрлись о грубую мешковину одежды, вызывая то боль, то зуд.
Проползя через дренажную канаву, Немой указал наверх. Стражник на смотровой вышке как раз поправлял фитиль лампы стволом винтовки, огонь мерцал.
Наконец добрались!
Плотно прижавшись спиной к деревянному столбу вышки, Чэнь Цзю, превозмогая телесный дискомфорт, затаил дыхание и сосредоточился. Сверху донёсся звук кожаных сапог стражника. Он сжал свой тесак, в лезвии отразился жест Немого юноши: два пальца, проведённые по горлу.
Он вытащил из-за пазухи обёрнутую тканью Связку ключей Хуана и осторожно передал её Немому.
На мешковине проступали три кровавых иероглифа: прорываться, убивая!
«Быстро иди, открой ворота у бараков, выведи их, пусть берут ножи и ружья». «Не приходи больше меня искать!»
С этими словами он развернулся. Деревянная лестница на вышку была совсем рядом. Он зажал кинжал зубами, тесак заткнул за пояс и ступил на первую поперечную балку.
Лунный свет скользнул по набатному колоколу. Кровь и сердце Чэнь Цзю снова закипели. Он знал, что становится оружием — боль была последней закалкой.
На деревянных ступенях вышки выступила роса. Чэнь Цзю карабкался босиком, пальцы ног цеплялись за ржавые заклёпки. С вершины донеслось напевание на испанском. Чэнь Цзю затаился в тени, незаметно высунув лишь два глаза.
Один стражник стоял к нему боком, дремал, опершись на винтовку, ворот мундира был расстёгнут, на шее виднелось Ожерелье-крест.
Другой стражник стоял спиной и курил.
Чэнь Цзю ни секунды не колебался. Перекинув тело, он шагнул вперёд и бросился, словно гепард. Левая рука, словно клешня краба, схватила за горло ближайшего дремлющего стражника, правой рукой он вонзил кинжал в поясницу, повернул запястье, перерезая спинномозговые нервы, а затем быстро выдернул кинжал и полоснул по шее.
Труп ещё не успел обмякнуть, только глаза застыли в ужасе и изумлении.
Чэнь Цзю не осмелился медлить ни мгновения. Развернувшись и шагнув, он рубанул тесаком, но именно в этот момент взорвалась острая боль. Нога, боль в которой усилилась при карабканье, дрогнула, из-за чего удар получился неточным.
Второй стражник резко отшатнулся, лезвие застряло в поперечной балке колокольной опоры. Чэнь Цзю ткнул кинжалом ему в живот, но тот блокировал удар прикладом. Лезвие Испанского складного ножа, скользнув вверх, отсекло стражнику большой палец, кровь брызнула в его вытаращенные зрачки.
«Вра...»
Рёв стражника смешался с кровавой пеной. Чэнь Цзю со всей силы ударил коленом ему в пах, правой рукой вцепился в его кадык, задушив невысказанные слова. Стражник в предсмертной агонии упёрся прикладом в грудь Чэнь Цзю, пытаясь развернуть ствол и выстрелить.
Чэнь Цзю, озверев, прижал его к перилам и вонзил кинжал в грудь, остриё пронзило сердце, пока клинок не вошёл целиком.
Медный колокол от удара во время схватки издал лёгкий гул. На висках Чэнь Цзю вздулись жилы, он в исступлении снова и снова вонзал кинжал в сердце стражника, пока то тело не превратилось в месиво, словно отходы сахарного тростника на заводе.
В наступившей мёртвой тишине он обессиленно рухнул в лужу крови, силы покинули его.
Рассеянный взгляд уткнулся в подрагивающий колокол. Сожаление и досада сплелись воедино — за этот неточный удар, сколько ещё жизней придётся заплатить?
После этой ночи этот колокол, некогда служивший колонизаторам, будет звонить только во имя свободы.
Он не беспокоился, захотят ли его земляки взяться за ножи для бунта. Удар ножа старого Линя уже дал ему ответ.
Чэнь Цзю опёрся на тесак и поднялся, залитый кровью, словно злой дух, выбравшийся из преисподней.
Остались ещё незаконченные дела, нельзя здесь валяться.
——————————————
Лунный свет просачивался сквозь щели в окнах барака.
Нога дяди Ляна дёргалась во сне... Когда пушечные ядра разнесли Стену Небесной столицы, его ногу тоже трясло и кололо от тех сотрясений. Издалека донёсся лязг металла. Веки старого солдата резко распахнулись, правая рука уже сжимала заточенное Короткое копьё, спрятанное под подушкой, — оружие, переделанное из сломанных частей соковыжималки.
С десяток тощих тел на нарах одно за другим сели.
За дверью послышались торопливые шаги. Дядя Лян уловил едкий запах табачного дыма... тот самый запах Сигары, который курили надсмотрщики перед обходом.
«Бум!»
За окном, с юго-восточного угла, внезапно грохнул глухой удар. Ударная волна заставила пальмовую крышу барака щедро осыпаться пылью. В глазах старого солдата мелькнуло удивление: это определённо не был взрыв пороха, а звук кувалды, бьющей по стене. Он увидел, как цепь на ногах Ацзи натянулась в лунном свете, Малайский юноша дрожал, забившись в кучу циновок.
И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Немой юноша стоял на пороге, освещённый луной, высоко поднятая мешковина развевалась на ночном ветру, словно боевое знамя. Написанный кровью иероглиф «убивать» кривился, словно змея, бьющаяся в агонии на перерезанной шее.
Единственный глаз юноши скользнул по всем, он яростно взмахнул тряпкой в руке, вбежал внутрь, сделал круг и выбежал обратно.
Снаружи барака внезапно раздался боевой клич на незнакомом языке, от которого по спине дяди Ляна побежали мурашки. В лунном свете возник силуэт чернокожего Касимира, взмах его тесака был почти таким же, как у его предков, срубавших головы французам на родине, в Конго.
«Старый Лян!!!»
Он услышал яростный крик земляка снаружи: «Выводи ребят, прорываемся!»
Дядя Лян, прихрамывая, только переступил порог, как в лёгкие ударил пороховой дым.
Спокойная ночь разбилась вдребезги.
Пламя сахарного завода, вспышки выстрелов винтовок, бешено мечущиеся факелы испанцев — всё это безумными мазками ложилось на ночное небо.
В тридцати шагах чернокожий Касимир вонзал тесак в пах надсмотрщику, и когда лезвие вышло из груди врага, вытянув за собой половину кишки. В его движениях чувствовалась та же сноровка, с которой рубят сахарный тростник.
Трое Китайских рабочих скорчились в дрожи за тележкой с тростником, один из них сжимал в руке сломанную пополам деревянную палку. Надсмотрщик в ночном халате внезапно появился на балконе деревянного домика, чёрное жерло винтовки Ремингтон нацелилось на пустырь.
«Ложись!!» — хрипло заорал дядя Лян, больной ногой подсекая и сбивая с ног замешкавшегося Парня из Чаочжоу. Свинцовая пуля просвистела у них над головами, выбив в деревянной стене дыру размером с пиалу. Древесная щепа обрушилась водопадом, накрыв корчащееся тело одного из Китайских рабочих.
«Старый Лян! Выводи людей, прорывайся!»
Земляк дяди Ляна закричал по-кантонски, у него из спины торчала половина столового ножа.
Дядя Лян заметил, что А Пин колотит по своим кандалам железной лопатой, Женщина из Чаочжоу с растрёпанными волосами была словно безумная. Малайский юноша Ацзи, словно обезьяна, метнулся через крышу и исчез неизвестно куда.
Какой-то коренастый мужчина заставлял людей встать у стены, а сам молотком разбивал кандалы одному за другим.
Команды испанцев внезапно смешались. Мутные, пожелтевшие глаза дяди Ляна уловили спешащего толстяка Дьего. Тот был в одних подштанниках, бежал, тяжело дыша, и на ходу засыпал порох в ружьё.
Старый солдат расхохотался. Его затаившееся, словно пепел, старое сердце снова бешено заколотилось.
Этот день наконец настал!!
Оскалившись в усмешке, он отскочил в сторону и, выбрав момент, метнул Короткое копьё. Копьё пробило глазницу толстяка.
Тогда, на Стене Учана, когда он из тяжёлого ружья разнёс голову Цинскому армейскому полковнику, было так же приятно, как сегодня.