Родной сын Старухи Линь, Линь Юцай, остался весьма недоволен тем, что стояло на столе, и принялся жаловаться матери:
— Матушка! Почему опять каша из батата и диких овощей? Съешь это — и всё, только в туалет сходить. Целыми днями одно и то же. Если не дашь чего посущественнее, в брюхе пусто, откуда силам взяться? Или работать больше не надо?
Старуха Линь зыркнула на Линь Юцая. В этом взгляде смешались и презрение, и снисходительная нежность. Ворча себе под нос, осуждая сына, она, однако, уже поднялась и направилась искать еду.
Войдя в кухню, Старуха Линь сняла с пояса ключи, отперла шкаф и осторожно отсчитала из него пять паровых булочек из зерновых.
С булочками в руках она вернулась в зал и принялась распределять: одну — главе семьи, Старику Линь. Одну — себе. Двум взрослым мужчинам, Линь Дачжу и Линь Юцаю, — по одной. Ещё двоим парням — сыну Линь Юцая и младшему сыну Линь Дачжу — по половине! Вот так пять паровых булочек из зерновых… и разошлись. Всё!
Лин Юнь остолбенела, оглядела оставшихся за столом четырёх человек, и её обуяло недоумение: «Что ж это за старая карга творит? Здесь же ещё четыре человека! Ослепла она, что ли…». Внезапно до неё дошло. Эти четверо — сплошь женщины! Сама Лин Юнь, её старшая сестра Чжаоди и две невестки Старухи Линь. Женщины — не люди, что ли? Тьфу!
Мировоззрение Лин Юнь рухнуло. У старухи совсем сердца нет. Что Лин Юнь и Чжаоди — дети и девчонки, к ним и так не благоволят, это ещё ладно. Но её обе невестки — взрослые женщины, делающие тяжёлую работу, — получают то же самое… Похоже, и людей хотят использовать как скотину, и кормить не собираются. А сама-то старая карга кто такая? Разве она не женщина? Женщина женщине — волк?
Реальность оказалась до боли ироничной. Больше всех женщин притесняют именно женщины.
Лин Юнь оставалось только вздохнуть про себя: «Проклятое старое общество!» Она опустила голову и молча уставилась на маленький кусочек батата и полупустую миску жидкой похлёбки, где и риса-то почти не видно. На душе стало холодно и тоскливо.
В этот момент ей волей-неволей пришлось задуматься: «А смогу ли я вернуться обратно?» Вспомнив цивилизованное общество из своей прошлой жизни, она укрепилась в мысли: «Непременно вернуться. Не останусь здесь. Это вообще не место для людей. Такая дыра, такой уклад жизни — с ума сведёт».
Лин Юнь молча размышляла о своём, но со стороны это выглядело иначе. Все видели застывшую, тощую и маленькую глупую девчонку, которая, словно через силу, по глотку цедила свою похлёбку.
При виде такой Лин Юнь Старуху Линь просто взбесило. «Дают — и то ешь, а ещё нос воротишь?» Резкий, пронзительный голос врезался в уши:
— Не хочешь — не ешь. Не переводи зря продукты.
Прежде чем Лин Юнь успела сообразить, кусочек батата, который она и пригубить-то не успела, — вот так просто… улетел! Старуха Линь выхватила батат у неё из рук и, не долго думая, передала своему драгоценному внуку, Линь Дабао.
Тьфу! Чёрт побери! Это уже слишком! Всего-то полбатата! А она и этот кусок пожалела… Похоже, решила уморить голодом! До чего же подлое сердце! Додуматься до такой дикости — Лин Юнь и то была ошарашена.
— Бабушка! Сестрица и не думала не есть, просто ей ночью дурной сон приснился, она перепугалась.
Линь Чжаоди подошла, потянула Лин Юнь за собой, и они вместе принялись извиняться перед Старухой Линь.
«Родная душа… вот она — родная душа!» — подумала Лин Юнь, оглядываясь по сторонам. Она посмотрела на отца, Линь Дачжу. Тот смотрел на неё со злостью, будто говоря: «Ничтожество, позоришь нас». Лин Юнь перевела взгляд на мать, Лиши. У той было безучастное лицо. Непонятно, что у неё на уме: то ли она бессильна что-то изменить, то ли тоже презирает свою дочь. Затем она обвела взглядом остальных в комнате — на всех лицах застыло равнодушие.
Лин Юнь, словно жевала тину, глотала свою похлёбку. Горечь диких овощей медленно разливалась во рту. Было так горько, что хотелось закричать, завыть. Ей стало больно за прежнюю хозяйку этого тела. Во всей этой большой семье, может быть, только её сестра, Линь Чжаоди, по-настоящему заботилась о ней. Маленькая, тщедушная девчушка, которая тоже получала свою долю несправедливости, а всё равно думала, как защитить младшую сестру. Тяжело ей приходится!
Старуха Линь, видя, что все угомонились, почувствовала лёгкое удовлетворение. В этом доме, кроме Старика Линь, никто не смел бросить вызов её авторитету.
Когда все поели и постепенно разошлись из-за стола, Чжаоди, уводя Лин Юнь, быстро и ловко убрала со стола всю посуду.
Вернувшись на кухню, Чжаоди ткнула пальцем в лоб Лин Юнь и с досадой выговорила:
— Ты что, дура? Даже завтрак пропустила. Хорошо ещё, что бабушка сегодня в духе, не стала на тебя срываться. А то за такие твои шатания… не то что отлупила бы, так на несколько дней голодом бы заперла.
Лин Юнь, отделываясь шутками да прибаутками, кое-как выкрутилась. На душе у неё кошки скребли, и она не знала, что сказать. Эта девчушка перед ней — хороший человек, единственная, кто заботился о прежней Лин Юнь. А что бы она подумала, если бы узнала, что Лин Юнь — уже не та? А если… если она не сможет вернуться… её сестра уже не вернётся!
Нет! Она обязательно вернётся. Может быть, поспит этой ночью и вернётся в прежний мир, к прежней жизни. Она ни за что не останется в этом гиблом месте.
Когда они прибрались на кухне, Чжаоди повела Лин Юнь, они взвалили на спины корзины и, подойдя к главной комнате, почтительно сказали:
— Бабушка, мы с сестрёнкой пойдём копать дикие овощи, свиньям корм собирать.
— Знаю. Не шляйтесь где попало, возвращайтесь пораньше, дома ещё куча работы ждёт.
— Хорошо, бабушка!
У Лин Юнь от этих слов сердце сжалось. Сама же Чжаоди, кажется, не придала значения словам Старухи Линь — привыкла, наверное.
На грядках по обеим сторонам тропинки росло множество овощей. Лин Юнь узнала среди них вьющиеся растения: люффу, коровий горох, тыкву. Их стебли, обвивая бамбуковые опоры, образовывали сплошные зелёные стены. Алые, жёлтые, лиловые… цветы всех цветов переливались и пестрели, красота неописуемая. Налетал лёгкий ветерок, они плавно покачивались, накладываясь друг на друга. «Шур-шур-шур», «шур-шур-шур» — листья и цветы, казалось, затянули весёлую песню.
Лин Юнь смотрела на эту кипящую жизнью землю, на разноцветные цветы. Глядя на эту красоту, она почувствовала себя немного лучше.