Шэнь Фэн попытался встать, опираясь на колено, но стоило ему приложить усилие, как всю левую руку пронзило болью, будто в неё вонзили раскалённый железный прут. Боль не была взрывной, она пробиралась по миллиметру из самого костного мозга — жгучая, поднимающаяся по сосудам, словно внутри вен шевелилось нечто живое. Он глухо застонал, вдавил ладонь в выжженную землю, и пепел смешался с кровью, испачкав руку липкой, тёплой массой, будто он сжал горсть только что потухших углей.
Рукав всё ещё сочился кровью. Капля, ещё одна — падали на сломанные стебли риса, оставляя тёмные пятна. Засохшие колосья и так еле держались, пригнувшись к земле, а теперь, пропитавшись кровью, вдруг слабо засветились тусклым фиолетовым блеском — словно на миг проявился и исчез древний узор. Он перевёл дыхание, потянулся к поясу за тряпицей — рана неглубокая, перевязать, и всё. Завтра ведь ещё налаживать фейерверк, некогда валяться. Задание не завершено, красный огонёк системы всё ещё горит, нельзя здесь падать.
— А ты крепкий.
Голос упал сверху, холодный, как ночная роса на каменном фонаре.
Шэнь Фэн поднял голову. Яэ Мико стояла в трёх шагах, подол её юбки был в искрах от костра, лисьи уши мелко подрагивали, словно она уловила чей-то затаившийся убийственный замысел. Она секунду смотрела на его окровавленную руку, потом вдруг шагнула вперёд и перехватила его запястье. Пальцы ледяные, но хватка удивительно крепкая — словно тиски, сжавшие готовые рассыпаться меридианы.
— Не двигайся, — сказала она. — Если порвётся ещё немного, яд дойдёт до сердечного канала.
Шэнь Фэн попытался отдёрнуть руку:
— Я сам справлюсь, правда, не стоит…
Он не договорил: она уже в несколько движений разорвала ткань на его левом предплечье. Движения были резкими, почти грубыми. В треске разрываемой материи обнажилась рана — три борозды от когтей, мясо вывернуто наружу, края тёмно-сизые, будто обожжённые морозом, а потом снова прожаренные. Страннее всего было то, что в глубине раны двигались тонкие, как нити, чёрные линии — они ползли вдоль сухожилий, словно живые черви.
— Ого, ещё бодришься, — усмехнулась она. — Когти твари были отравлены ядом Бездны. Думал, это просто царапина от кошки? Этот яд пожирает духовные оси. Будь на твоём месте обычный заклинатель, кости бы уже в пепел рассыпались.
Шэнь Фэн оскалился — от боли дёргался уголок глаза:
— Но руку-то… не придётся отрезать?
— Не придётся? — Она вскинула бровь, взгляд острый, как нож. — Те три твари целенаправленно били по энергии симбиотической активации. Они жрали не тебя, а твою связь со Священным Сакура-деревом. Яд шёл по энергетическим контурам. Ещё миг — и ты бы сейчас заикался, а в следующее мгновение душа покинула бы тело.
Она вытащила из рукава бумагу-талисман, сверкнуло сияние молнии, бумага вспыхнула синим пламенем и мягко легла на рану.
Шэнь Фэн со свистом втянул воздух — боль пронзила так, что заныли зубы. Огонь не жёг, но колол, словно тысячи игл вонзались в кости. Жар из крови выходил по каплям, из раны повалил чёрный дым с запахом гнили — будто десятилетний труп вдруг вытащили на свет.
— Потерпи, — сказала она. — Выводить яд в десять раз больнее, чем получить рану.
Шэнь Фэн, стиснув зубы, кивнул. Капли пота со лба упали в землю. Он попытался отвести взгляд, но заметил, что брови Яэ Мико нахмурены, а кончики её пальцев парят над раной — тончайшая нить сияния молнии обвила их, словно что-то сдерживая. Эта молния была тоньше паутинки, но непрерывно дрожала, будто принимая на себя чудовищную силу отдачи.
— Ты… помогаешь мне заглушить боль?
— Замолчи, — бросила она, глянув с пренебрежением. — Если ты от боли сознание потеряешь, мне же тебя на спине тащить — лишняя морока. К тому же на задней горе святилища ещё остались остаточные эманации. Не хватало ещё тащить туда бесчувственного болвана.
Он не нашёлся с ответом и просто смотрел на её опущенные ресницы, отбрасывавшие маленькую тень в сиянии синего огня. Дышала она еле слышно, почти растворяясь в ночном ветре, но молния между её пальцев не прерывалась ни на миг — такая устойчивая, будто это был не человеческий контроль, а какое-то древнее безмолвное таинство.
Когда талисман прогорел, яд был почти выведен — чёрный дым рассеялся, синева по краям раны сошла. Она достала из-за пазухи платок. Не обычную белую ткань, как у простых жриц, а шёлковую косынку нежно-розового цвета, по краю которой были вышиты мелкие цветы сакуры — стежки частые и тонкие, словно вышивала сама.
Она наклонилась и принялась потихоньку стирать кровь с краёв раны. Движения были настолько лёгкими, будто она боялась поранить хрупкое стекло. Кончики пальцев изредка касались его кожи — холод заставлял сердце замирать.
Шэнь Фэн опешил:
— А ты… прямо-таки щепетильная.
— Чтобы госпожа храма использовала вместо платка какую-то белую тряпку? — ответила она, не поднимая головы, голос ровный. — К тому же, если наберётся много грязи, потом ведь не отстираешь.
Он смотрел на её опущенные ресницы и вдруг почувствовал, что та самая нить в груди снова нагрелась. Не так, как во время боя — скорее, как чашка горячего чая зимой, от которой разливается тепло, слегка туманящее взор. Это была нить резонанса между ним и Священным Сакура-деревом. Обычно она нагревалась только во время чар или настройки энергии, а сейчас, из-за её близости, начала слабо вибрировать, словно ощутив более глубокую связь.
— Спасибо… — тихо сказал он. — Беспокою тебя.
Рука её дрогнула, но она ничего не ответила и продолжила вытирать. Только когда кровь очистилась, она достала порошок и посыпала рану. Порошок был серебристо-серым и при падении слабо фосфоресцировал, словно толчёные звёздные осколки. Затем она достала чистый бинт и ловко замотала рану — видно было, что перевязывать кого-то ей не впервой.
Закончив, она встала, отряхнула юбку и снова приняла беззаботный тон:
— Если помощник охромеет, кто за мной фейерверки будет досматривать? Семнадцать коробок, за каждую с тебя спрошу.
Шэнь Фэн улыбнулся, попробовал пошевелить рукой — всё ещё ныло, но серьёзной помехи не было:
— Тогда тебе придётся смотреть в оба. Я сверхурочные не люблю.
Она развернулась, чтобы уйти, но остановилась.
Ночной ветер пронёсся над Священным Сакура-деревом, один лепесток слетел вниз и упал ей в волосы. Она не стряхнула его и не обернулась.
— Не геройствуй… — голос её был едва слышен, почти уносимый ветром. — Госпожа храма ещё не наигралась.
Шэнь Фэн замер.
Она сделала несколько шагов, снова остановилась и, всё так же стоя к нему спиной, произнесла:
— Сегодня вечером не шатайся, на задней горе всё ещё небезопасно. Те три твари появились не случайно. Кто-то завлёк их сюда. Цель — разорвать твою связь с Сакурой.
Зрачки его сузились:
— Ты хочешь сказать… это всё нацелено на меня?
— А иначе зачем? — усмехнулась она. — Думаешь, ты просто подсобный рабочий для настройки фейерверков? Твой внутренний механизм симбиоза давно привлёк чьё-то внимание. Сегодняшняя ночь — всего лишь приманка.
Ветер вдруг стих.
Она наконец шагнула вперёд и скрылась среди деревьев. Осталась лишь слабая искра лисьего огня, медленно плывущая в тенях ветвей — словно не желающая гаснуть до конца.
Шэнь Фэн сидел не двигаясь. Левая рука была туго забинтована, запах лекарства смешивался с лёгким ароматом, оставшимся от её платка — запах высушенных на солнце лепестков сакуры вперемешку с агаровым деревом, холодный, но с ноткой сладости. Он опустил взгляд на бинт и вдруг заметил на самом краю крошечный узор сакуры — стежки частые и мелкие, словно вышитые вручную. Он помнил, что она никогда не занималась такой мелочью сама; даже талисманы для святилища сначала печатали, а потом уже насыщали духовной силой.
Но этот платок был другим.
Он хотел протянуть руку и коснуться его, но отдёрнул.
Вдалеке горели фонари главного зала святилища, свет резался тенями деревьев на осколки. Он сидел на этой выжженной земле, вокруг валялись поваленные колосья риса и разбитые глиняные горшки. Семнадцать коробок с фейерверками тихо лежали в углу двора, красные талисманные бумаги тускло поблёскивали в темноте. На одной из коробок печать была слегка сдвинута, словно кто-то в неё залезал.
Он поднял правую руку, развернул ладонью вверх. Всплыл интерфейс системы — красный огонёк наконец погас, прогресс задания обнулился. Новое сообщение ещё не появилось, но нить в груди всё ещё слабо нагревалась, словно на том конце кто-то ещё не ушёл.
Он медленно сжал пальцы в кулак, костяшки побелели от усилия.
Ветер стих.
Один лист упал с верхушки Священного Сакура-дерева, закружился и мягко лёг на его забинтованную левую руку. Прожилки листа чётко проступали, а на обратной стороне лежал тончайший слой золотого узора — словно просыпалась какая-то печать.
Он знал: то, что случилось этой ночью, было лишь тихим звуком перед бурей.
А настоящее испытание только начиналось.