Дин Эръя больше не медлила.
Раз уж приняла решение, не стоило зацикливаться на мелочах — нужно было действовать, пока есть запал.
Поле, где она сейчас находилась, было бесхозной землёй. Жители ближайших переулков, видя, какая у ручья жирная почва, самовольно распахали участки и посадили овощи. Участки были небольшие, так что власти смотрели на это сквозь пальцы.
За ручьём темнела роща. В детстве Эръя часто приходила сюда с другими детьми играть, научилась плавать, а старшие ребята таскали её на закорках в ту рощу за хворостом.
Только потом, когда подросла, ей пришлось помогать по дому, и, кроме как стирать, она почти перестала сюда ходить.
Эръя пригнулась, бросила камень, проверяя глубину ручья. Как она и помнила, вода оказалась мелкой и медленной, но для такого маленького ребёнка, как она, всё равно представляла трудность.
Впрочем, лучше, чем на этом поле, где не спрячешься.
Она больше не колебалась. Разделась догола, нижнее бельё, чулки и обувь сложила в узел, верхнюю одежду завернула поверх узла, а грязные вещи привязала на макушку и, задержав дыхание, вошла в воду.
В весеннем ручье ещё чувствовалась лёгкая прохлада.
Эръя слишком давно не плавала, и даже такое короткое расстояние заставило её нахлебаться воды, почти создав иллюзию, что она утонет в этом ручье. Пришлось плыть из последних сил, и наконец она, голая, выползла на берег.
Она рухнула на землю, тяжело дыша, и с трудом раскрыла узел, чтобы проверить.
Узел всё-таки намок, к счастью, только самый нижний слой, промочив ту грязную одежду. Два платья, которые сунула Дая, и лепёшки, что дала вдова Ли, лежавшие сверху, остались целы.
Времени отдыхать не было. Эръя быстро обтёрлась, на холодном утреннем ветру выжала пожелтевшие волосы, переоделась в чистое и бросила испачканную одежду в ручей.
Дая ещё сунула ей несколько медяков. Эръя поспешила в лес, нашла дерево, села, прислонившись к нему, и откусила половину лепёшки.
Подумав, она рассовала большую часть монет по обуви и за подкладку одежды, а в узле оставила только платье, лепёшку и совсем немного денег.
В утреннем лесу было так тихо, что слышалось только пение птиц.
«В путь», — сказала она себе, поднимаясь, словно сорняк, с усилием вырывающийся из земли. Она покидала эту землю, где пустила корни на десять лет, и направилась на юго-восток.
И ни разу не оглянулась.
*
Месяц спустя.
На пустынном тракте с придорожного склона «кувырком» скатилась фигура.
Звук удара тела о землю вернул её в сознание от боли.
Тощая, иссохшая девчонка облизала потрескавшиеся, сухие губы, схватила толстую ветку вместо посоха и, шатаясь, поднялась на ноги.
Она была грязной до невозможности: одежда превратилась в лохмотья, спутанные, безжизнльные волосы, обувь, разинутая, как пасть собаки в летний зной, обнажала синие, гноящиеся пальцы ног.
Лицо тоже было грязным, вдобавок покрытое мелкими ссадинами, скрывавшими черты.
Идеальная нищенка.
От голода у нищенки мутилось в глазах. Она вытащила из-за пазухи половину подсохшей, перепачканной пылью лепёшки и, скупясь, откусила маленький кусочек, долго-долго жевала, прежде чем проглотить. Остаток пожалела, поднесла к носу, понюхала и спрятала обратно.
Это был последний запас еды.
За этот месяц она сначала выбралась из леса за пределы посёлка, потом, улучив момент, спряталась в стоге сена и на телеге добралась до соседнего уезда.
Дальше, стоило ей оказаться на рынке, она переодевалась в чистое, покупала еду, приставала к попутным женщинам с корзинами за спиной, выведывала у них сведения, лгала, что она родственница какого-нибудь односельчанина, с которым они не слишком близко знакомы, и отстала от старших, когда пришла на рынок за провизией. Она умоляла женщин взять её с собой в деревню, чтобы найти старших, а приблизившись к цели, находила предлог улизнуть. Этот способ был рискованным, её часто разоблачали, но она притворялась озорной девчонкой, с ухмылкой убегала и искала следующую цель.
За десять с лишним дней она, полная тревог, преодолела больше ста ли.
Те дни были для неё самым лёгким отрезком пути за этот месяц. Хотя на ночь приходилось прятаться в стогах или кучах мусора, но, по крайней мере, большую часть дороги её сопровождали взрослые, и можно было не беспокоиться о безопасности.
Но когда денег осталось всё меньше, а одежда и обувь износились, этот способ перестал работать.
Люди привыкли снижать бдительность по отношению к чистым и беззащитным детям, но кто захочет взять с собой в дорогу грязную попрошайку?
Даже покупать еду приходилось с опаской, как бы не попасться на глаза местным хулиганам, которые могли отобрать деньги или, чего доброго, продать её саму.
Последние медяки Эръя потратила на большие лепёшки из грубой муки, которые хорошо хранились. С тех пор она больше не задерживалась в городах, боялась идти по многолюдным дорогам и, следуя указаниям системы, пробиралась по горным тропам в стороне от тракта.
Когда хотелось пить, искала ручьи или лужи, когда хотелось есть, жевала дикие плоды и насекомых. Днём шла, ночью искала пещеру или забиралась на дерево. За месяц она пережила ливень, падала с горного склона, всё тело было в ранах.
Метод дыхания, которому научила система, сильно увеличил её силы и помог найти самый безопасный маршрут, обходя большинство диких зверей и ядовитых испарений.
Но и при этом её однажды загнал на дерево кабан, и она просидела там целый день, боясь слезть; она также несколько часов противостояла ядовитой змее, пока та не уползла, испугавшись.
Самая большая удача — она пришибла змею камнем, разделала её тушу и ела три дня.
Запас еды был ограничен. Дин Эръя помнила об этом, экономила как могла, но долго так протянуть было невозможно. Особенно в эти дни — обувь прохудилась, одежда истлела.
С наступлением лета солнце палило всё сильнее, ветки и колючки резали лицо. Она чувствовала, что идёт всё медленнее, почти не в силах переставлять ноги.
«Осталось, — опираясь на палку, каждый шаг причинял боль, — сколько ли?»
«Сто двадцать шесть…»
Система тоже втайне сожалела.
Когда выбирали маршрут, она не возражала против долгой дороги, скорее, хотела, чтобы носительница попала в крупную секту, а там, в лучшей секте, собраны лучшие таланты. Тогда носительница сможет расширить своё влияние и донести ценности истины, добра и красоты до каждого уголка мира.
Кто ж знал, что физическая форма носительницы настолько плоха? Она же никогда не была ребёнком.
И вот результат — носительница на ладан дышит. Если она умрёт, что делать системе? Её тоже уничтожат?
Она изо всех сил перерывала базу данных в поисках способа воскрешения, но запаса энергии было слишком мало, и не хватало прав доступа, чтобы прочитать нужное.
Пока она суетилась (хотя рук и ног у неё не было), раздался хруст — самодельный посох не выдержал веса костлявого тела и сломался.
Дин Эръя, сжимая обломки, снова рухнула на землю.
Встать не получалось.
Изо всех сил она пыталась продолжать дыхание, старалась подняться, но голова уже болела от напряжения, а тело так и лежало пластом, не шевелясь.
Веки тяжелели.
Вот и предел?
Даже после стольких усилий всё равно…
Хладнокровно убила того человека, а теперь изгнана из дома, умираю в безлюдном месте…
Неужели это её расплата?
Она потеряла сознание.
*
«Что же она не просыпается? Неужели умерла?»
«Веки дрогнули! Очнулась, очнулась!»
«Ацзи, не дури».»
Мир на миг поплыл, потом снова стал ясным.
Всё тело ломило.
Перед глазами был тёмно-красный деревянный потолок с резьбой и свисающим шёлком.
Девчонка вздрогнула, рывком села, настороженно оглядываясь:
— Где… это?
«Носительница, ты очнулась!»
Перед ней стояли две девушки и один мальчик. Мальчику на вид было лет семь-восемь, девушки постарше, наверное, двенадцать-тринадцать. Одна из них была одета в шёлковое платье, в волосах у неё, наклонно воткнутая, блестела золотая шпилька в виде бабочки с жемчужинами, красивее, чем любые шпильки, которые она видела.
«В уезде сейчас в моде шпильки с цветами сливы, покрытые ярким серебром… на солнце ещё и сверкают…»
Она на миг отвлеклась, но тут же пришла в себя и настороженно спросила:
— Кто вы? Где это?
Голос был хриплым, словно порезанным ножом.
Дети тоже опомнились.
Красивая девушка с золотой шпилькой мягко произнесла:
— Это наша повозка. Мы подобрали тебя на дороге, вид у тебя был плохой, поэтому мы самовольно взяли тебя с собой и наложили мазь. Меня зовут Хань Янь, это мой младший брат Хань Цзи, а это моя служанка Цайцин. Снаружи правит наш охранник.
Повозка?
Тощая, измождённая девушка застыла.
Она никогда не ездила в такой хорошей вещи, как повозка, и, конечно, не знала, как там внутри.
Эта богатая барышня сказала, что подобрала её на дороге? Верно, она упала без сознания на тракте… Нет!
— А мои вещи?! — нахмурилась она.
Мальчишка наконец не выдержал и фыркнул:
— Неблагодарная! Мы спасли тебе жизнь, а от тебя и спасиба не дождёшься, сразу про вещи спрашиваешь. Думаешь, кому нужен твой хлам? Грязно всё, рваньё твоё мы выбросили.
Девчонка опустила голову: на ней и правда была новая одежда, ткань удивительно мягкая.
Но она всё равно не могла ослабить бдительность:
— А то, что было в одежде?
— Да ничего там не было!
Служанка по имени Цайцин ахнула, достала что-то длинное, завёрнутое в платок:
— Барышня, вы не про этот ли ножик? Вы так крепко его сжимали, когда вас подобрали, я побоялась, что вы порежетесь, и убрала.
В основном боялась, что порежется барышня, которая её тогда мазала. Цайцин подумала про себя.
Девчонка, забыв о боли, выхватила платок, развернула его и облегчённо вздохнула.
Этот нож она стащила с кучи отходов в какой-то кузнице в одном из городов, через который проходила. Похож на кинжал, но не совсем, тупой и уродливый. Каждый вечер она точила его о камни, а недавно им же и потрошила ту змею.
Это было её единственное оружие.
— Деревенщина. Такую ржачку и то за сокровище считает! — Хань Цзи, покосившись на нож, насмешливо бросил.
— Ацзи! — Хань Янь нахмурилась и негромко одёрнула его. — Нельзя грубить.
— Госпожа, — обратилась она к девчушке, которая тщательно протирала свой кинжал. — У нас нет дурных намерений. Мы просто увидели, что человек без сознания, и не смогли пройти мимо. Не бойся. Уже поздно, вокруг глухая местность. Как только доберёмся до следующего городка, мы тебя высадим, хорошо?
Хань Цзи рядом фыркнул, выражая недовольство.
Девчонка опустила голову, будто обдумывая, правду ли она говорит.
На самом деле:
«Система, где я сейчас нахожусь?»
«Горная дорога у деревни Лицзятунь. Ближайший город — Синьчэн, место набора на Остров Чистых Рябин. Расстояние: 52 ли.»
Какое совпадение?
«Сколько я была без сознания?»
«Носительница была без сознания в общей сложности три часа.»
За три часа проехать больше семидесяти ли — ничего себе повозка…
Девчонка подняла голову:
— Я поняла… Спасибо, что спасли меня.
Хань Цзи фыркнул:
— Значит, есть у тебя совесть, понимаешь, где добро, а где зло.
Ну и ребёнок.
Хань Янь с безнадёжным видом покачала головой, попросила у Цайцин бурдюк с водой:
— Выпей сначала воды, приди в себя. У нас есть и сухари.
Она снова поблагодарила, взяла бурдюк и принялась жадно глотать.
— Ты что, никогда воду не пила! — не удержался Хань Цзи, но осекся под строгим взглядом сестры.
— Как тебя зовут, девушка? — спросила Хань Янь.
Она опустила бурдюк, открыла рот, чтобы ответить, и запнулась.
«Ты убила своего отца, считай, что и мать у тебя умерла. Живи сиротой.»
Верно.
Её имя — Дин Эръя. Дин — от её мёртвого отца, Эръя — от того, что она второй никчёмной девкой родилась у матери.
Теперь у неё ничего не осталось.
В мире больше нет Дин Эръя.
— У меня, — хрипло произнесла она, — нет имени.
— Я без отца и матери, сирота. Имени у меня нет.